Макияж. Уход за волосами. Уход за кожей

Макияж. Уход за волосами. Уход за кожей

» » Положительные герои в художественной литературе. Понятие образа в литературе

Положительные герои в художественной литературе. Понятие образа в литературе

Герой литературного произведения - действующее лицо в художественном произведении, обладающее отчётливыми чертами характера и поведения, определённым отношением к другим действующим лицам и жизненным явлениям, показанным в произведении.

Героем часто называют всякое многосторонне изображённое действующее лицо в произведении. Такое основное или одно из основных действующих лиц может быть положительным художественным образом, положительным героем, выражающим в своих воззрениях, поступках, переживаниях черты передового человека своего времени и вызывающим у читателя стремление стать похожим на него, следовать ему в жизни. Положительными героями являются многие герои художественных произведений русских классиков, например: Чацкий, Татьяна Ларина, Мцыри, Тарас Бульба, Инсаров и другие. Героями для целого ряда поколений революционеров были герои романа Н. Г, Чернышевского «Что делать?» - Вера Павловна и Рахметов, герой романа А. М. Горького «Мать» - Павел Власов.

Основным или одним из основных действующих лиц может быть и образ отрицательный, в поведении и переживаниях которого писатель показывает людей с отсталыми или реакционными, враждебными народу взглядами, вызывающих гнев и отвращение своим отношением к родине, к людям. Такой отрицательный художественный образ помогает глубже разбираться в действительности, показывает, что осуждает писатель и тем самым что считает он положительным в жизни, вызывает стремление бороться с отрицательными явлениями в ней.

Русская классическая литература создала ряд отрицательных образов: Чичиков, Плюшкин, Хлестаков и другие в произведениях Н. В. Гоголя, Каренин («Анна Каренина» Л. Н. Толстого), Иудушка Головлёв («Господа Головлёвы» М. Е. Салтыкова-Щедрина), Маякин, Васса Железнова, Клим Самгин и другие в произведениях А. М. Горького.

Советские писатели создали галерею новых положительных героев, в образе которых отразились черты человека социалистического общества.

Таковы, например, Чапаев и Клычков в произведениях Д. Фурманова, Левинсон и другие в романе А. Фадеева «Разгром», коммунисты и комсомольцы-подпольщики в его романе «Молодая гвардия», Давыдов («Поднятая целина» М. А. Шолохова), Павел Корчагин и его боевые товарищи в произведении Н. Островского «Как закалялась сталь», Басов («Танкер "Дербент"» Ю. Крымова), Воробьёв и Мересьев в «Повести о настоящем человеке» Б. Полевого и др. Наряду с этим советские писатели (А. А. Фадеев, А. Н. Толстой, М. А. Шолохов, Л. М. Леонов и другие) создали ряд отрицательных образов - белогвардейцев, кулаков, фашистов, авантюристов, фальшивых людей и т. п.

Понятно, что в литературе, как и в жизни, человек выступает в процессе роста, в развитии, борьбе противоречий, в переплетении положительных и отрицательных свойств. Поэтому мы встречаем в литературе самые различные характеры, которые лишь в конечном счёте относим к положительным и отрицательным образам. В этих понятиях выражаются наиболее резко разграниченные виды образов. Практически в каждом данном литературном произведении они получают конкретное воплощение в самых различных формах и оттенках. Следует подчеркнуть, что в советской литературе, важнейшей задачей которой является изображение передовых борцов за коммунизм, - создание образа положительного героя имеет основное значение.

Правильнее будет называть героем лишь положительного героя произведения - действующее лицо, поступки и мысли которого могут явиться, с точки зрения писателя, примером поведения для человека. В отличие от положительных героев других изображённых в произведениях людей лучше называть художественными образами, действующими лицами или, если они не влияют на развитие событий в произведении, персонажами.

Недавно по BBC показали сериал по «Войне и миру» Толстого. На западе всё как у нас - там тоже выход кино(теле)адаптации резко повышает интерес к литературному первоисточнику. И вот шедевр Льва Николаевича внезапно вошёл в число бестселлеров, а вместе с ним читатели заинтересовались и всей русской литературой. На этой волне популярный литературный сайт Literary Hub опубликовал статью «10 русских литературных героинь, которых нужно знать» (The 10 Russian Literary Heroines You Should Know). Мне показалось, что это любопытный взгляд со стороны на нашу классику и перевёл я статью для своего блога. Выкладываю и здесь. Иллюстрации взяты из оригинала статьи.

Внимание! В тексте есть спойлеры.

_______________________________________________________

Мы знаем, что все счастливые героини счастливы одинаково, а каждая несчастная несчастна по-своему. Но дело в том, что в русской литературе мало счастливых персонажей. Русские героини склонны усложнять себе жизнь. Так и должно быть, ведь их красота как литературных персонажей во многом происходит из их способности страдать, из их трагических судеб, из их «русскости».

Самое важное, что нужно понимать о русских женских персонажах: их судьбы это не истории преодоления препятствий, чтобы достичь «и жили они долго и счастливо». Хранительницы исконных русских ценностей, они знают, что в жизни есть нечто большее, чем счастье.

1. Татьяна Ларина (А.С. Пушкин «Евгений Онегин»)

В начале была Татьяна. Это своего рода Ева русской литературы. И не только потому, что она хронологически первая, но и потому, что Пушкин занимает особое место в русских сердцах. Практически любой русский способен наизусть читать стихи отца русской литературы (и после нескольких стопок водки многие будут это делать). Пушкинский шедевр, поэма «Евгений Онегин», это история не только Онегина, но и Татьяны, молодой невинной девушки из провинции, которая влюбляется в главного героя. В отличие от Онегина, который показан циничным бонвиваном, испорченным модными европейскими ценностями, Татьяна воплощает в себе сущность и чистоту загадочной русской души. В том числе склонность к самопожертвованию и пренебрежение счастьем, что показывает её известный отказ от человека, которого она любит.

2. Анна Каренина (Л.Н. Толстой «Анна Каренина»)

В отличие от пушкинской Татьяны, которая не поддаётся искушению сойтись с Онегиным, Анна Толстого бросает и мужа и сына, чтобы бежать с Вронским. Как настоящая драматическая героиня, Анна добровольно делает неправильный выбор, выбор, за который она должна будет заплатить. Грех Анны и источник её трагической судьбы не в том, что она оставила ребёнка, а в том, что эгоистически потакая своим сексуальным и романтически желаниям, она забыла урок самоотверженности Татьяны. Если вы видите свет в конце тоннеля, не обольщайтесь, это может быть поезд.

3. Соня Мармеладова (Ф.М. Достоевский «Преступление и наказание»)

В «Преступлении и наказании» Достоевского Соня выступает как антипод Раскольникова. Шлюха и святая одновременно, Соня принимает своё существование как путь мученичества. Узнав о преступлении Раскольникова, она не отталкивает его, наоборот, привлекает к себе, чтобы спасти его душу. Характерна здесь знаменитая сцена, когда они читают библейскую историю о воскрешении Лазаря. Соня способна простить Раскольникова, так как считает, что перед Богом все равны, а Бог прощает. Для раскаявшегося убийцы это настоящая находка.

4. Наталья Ростова (Л.Н. Толстой «Война и мир»)

Наталья - мечта каждого: умная, весёлая, искренняя. Но если пушкинская Татьяна слишком хороша, чтобы быть правдой, Наталья кажется живой, настоящей. Отчасти потому, что Толстой дополнил её образ и другими качествами: она капризна, наивна, кокетлива и, для нравов начала 19-го века, немного дерзка. В «Войне и мире» Наталья начинает как очаровательный подросток, источая радость и жизненную силу. На протяжении романа она становится старше, познаёт уроки жизни, укрощает своё переменчивое сердце, становится более мудрой, её характер приобретает целостность. И эта женщина, что вообще нехарактерно для русских героинь, после тысячи с лишним страниц по-прежнему улыбается.

5. Ирина Прозорова (А.П. Чехов «Три сестры»)

В начале пьесы Чехова «Три сестры» Ирина - самая молодая и полная надежд. Её старшие брат и сёстры плаксивы и капризны, они устали от жизни в провинции, а наивная душа Ирины наполнена оптимизмом. Она мечтает о возвращении в Москву, где, по её мнению, найдёт свою настоящую любовь и будет счастлива. Но, по мере того, как шанс переехать в Москву испаряется, она всё больше осознаёт, что застряла в деревне и теряет свою искру. Через Ирину и её сестёр Чехов показывает нам, что жизнь - всего лишь череда унылых моментов, лишь изредка перемежающихся короткими вспышками радости. Как и Ирина, мы тратим своё время на пустяки, мечтая о лучшем будущем, но постепенно понимаем незначительность нашего существования.

6. Лиза Калитина (И.С. Тургенев «Дворянское гнездо»)

В романе «Дворянское гнездо» Тургенев создал образец русской героини. Лиза молода, наивна, чиста сердцем. Она разрывается межу двумя ухажёрами: молодым, красивым, весёлым офицером и старым, печальным, женатым мужчиной. Угадайте, кого она выбрала? Выбор Лизы многое говорит о загадочной русской душе. Она явно идёт навстречу страданиям. Выбор Лизы показывает, что стремление к печали и меланхолии ничуть не хуже любого другого варианта. В конце истории Лиза разочаровывается в любви и уходит в монастырь, выбирая путь жертв и лишений. «Счастье не для меня», - объясняет она свой поступок. «Даже когда я надеялась на счастье, на сердце всегда было тяжело».

7. Маргарита (М. Булгаков «Мастер и Маргарита»)

Хронологически последняя в списке, булгаковская Маргарита, чрезвычайно странная героиня. В начале романа это несчастная в замужестве женщина, затем она становится любовницей и музой Мастера, чтобы потом обратиться в ведьму, летающую на метле. Для Мастера Маргарита это не только источник вдохновения. Она становится, как Соня для Раскольникова, его целителем, возлюбленной, спасителем. Когда Мастер оказывается в беде, Маргарита обращается за помощью ни к кому иному, как к самому Сатане. Заключив, подобно Фаусту, контракт с Дьяволом, она всё-таки воссоединяется со своим возлюбленным, пусть и не совсем в этом мире.

8. Ольга Семёнова (А.П. Чехов «Душечка»)

В «Душечке» Чехов рассказывает историю Ольги Семёновой, любящей и нежной души, простого человека, которая, как говорят, живёт любовью. Ольга рано становится вдовой. Дважды. Когда же рядом не оказывается никого, кого можно было бы любить, она замыкается в компании кошки. В рецензии на «Душечку» Толстой писал, что намереваясь высмеять недалёкую женщину, Чехов случайно создал очень располагающий к себе персонаж. Толстой пошёл даже дальше, он осуждал Чехова за излишне резкое отношение к Ольге, призывая судить её душу, а не интеллект. По мнению Толстого, Ольга воплощает в себе способность русских женщин любить безусловно, добродетель, неизвестная мужчинам.

9. Анна Сергеевна Одинцова (И.С. Тургенев «Отцы и дети»)

В романе «Отцы и дети» (часто неверно переводят «Отцы и сыновья») госпожа Одинцова - одинокая женщина зрелого возраста, на одиночество намекает и звучание её фамилии на русском. Одинцова - нетипичная героиня, ставшая своего рода пионером среди женских литературных персонажей. В отличие от других женщин романа, которые следуют обязательствам, накладываемым на них обществом, госпожа Одинцова бездетна, у неё нет матери и мужа (она вдова). Она упорно отстаивает свою независимость, подобно пушкинской Татьяне, отказываясь от единственного шанса обрести настоящую любовь.

10. Настасья Филипповна (Ф.М. Достоевкий «Идиот»)

Героиня «Идиота» Настасья Филипповна даёт представление о том, насколько сложен Достоевский. Красота делает её жертвой. Осиротевшая в детстве, Настасья становится содержанкой и любовницей пожилого человека, подобравшего её. Но каждый раз, когда она пытается вырваться из тисков своего положения и построить свою собственную судьбу, она продолжает чувствовать себя униженной. Чувство вины отбрасывает роковую тень на все её решения. По традиции, как и у многих других русских героинь, у Настасьи есть несколько вариантов судьбы, связанных главным образом с мужчинами. И в полном соответствии с традицией, она не в состоянии сделать правильный выбор. Покорившись судьбе вместо того, чтобы бороться, героиня дрейфует к своему трагическому концу.

_____________________________________________________

Автор этого текста - писатель и дипломатический работник Гильермо Эрадес. Он какое-то время работал в России, хорошо знает русскую литературу, является поклонником Чехова и автором книги «Назад в Москву» (Back to Moscow). Так что взгляд этот не совсем уж посторонний. С другой стороны, как писать о русских литературных героинях, не зная русской классики?

Свой выбор персонажей Гильермо никак не объясняет. На мой взгляд удивительно отсутствие княжны Мери или «бедной Лизы» (которая, кстати, пораньше пушкинской Татьяны была написана) и Катерины Кабановой (из «Грозы» Остроского). Мне кажется, что эти русские литературные героини более известны у нас, чем Лиза Калитина или Ольга Семёнова. Впрочем, это моё субъективное мнение. А кого бы вы добавили в этот список?

В литературных произведениях неизменно присутствуют и, как правило, попадают в центр внимания читателей образы людей, а в отдельных случаях — их подобий: очеловеченных животных, растений («Attalea princeps» В.М. Гаршина) и вещей (сказочная избушка на курьих ножках). Существуют разные формы присутствия человека в литературных произведениях. Это повествователь-рассказчик, лирический герой и персонаж, способный явить человека с предельной полнотой и широтой.

Этот термин взят из французского языка и имеет латинское происхождение. Словом «persona» древние римляне обозначали маску, которую надевал актер, а позднее — изображенное в художественном произведении лицо.

В качестве синонимичных данному термину ныне бытуют словосочетания «литературный герой» и «действующее лицо». Однако эти выражения несут в себе и дополнительные значения: слово «герой» подчеркивает позитивную роль, яркость, необычность, исключительность изображаемого человека, а словосочетание действующее лицо» — тот факт, что персонаж проявляет себя преимущественно в совершении поступков.

Персонаж — это либо плод чистого вымысла писателя (Гулливер и лилипуты у Дж. Свифта; лишившийся носа майор Ковалев у Н.В. Гоголя) либо результат домысливания облика реально существовавшего человека (будь то исторические личности или люди, биографически близкие писателю, а то и он сам); либо, наконец, итог обработки и достраивания уже известных литературных героев, каковы, скажем, Дон Жуан или Фауст.

Наряду с литературными героями как человеческими индивидуальностями, порой весьма значимыми оказываются групповые, коллективные персонажи (толпа на площади в нескольких сценах «Бориса Годунова» А. С. Пушкина, свидетельствующая о мнении народном и его выражающая).

Персонаж имеет как бы двоякую природу. Он, во-первых, является субъектом изображаемого действия, стимулом развертывания событий, составляющих сюжет. Именно с этой стороны подошел к персонажной сфере В.Я. Пропп в своей всемирно известной работе «Морфология сказки» (1928). О сказочных героях ученый говорил как о носителях определенных функций в сюжете и подчеркивал, что изображаемые в сказках лица значимы прежде всего как факторы движения событийных рядов. Персонаж как действующее лицо нередко обозначается термином актант (лат. действующий).

Во-вторых, и это едва ли не главное, персонаж имеет в составе произведения значимость самостоятельную, независимую от сюжета (событийного ряда): он выступает как носитель стабильных и устойчивых (порой, правда, претерпевающих изменения) свойств, черт, качеств.

Персонажи характеризуются с помощью совершаемых ими поступков (едва ли не в первую очередь), а также форм поведения и общения (ибо значимо не только то, что совершает человек, но и то, как он при этом себя ведет), черт наружности и близкого окружения (в частности — принадлежащих герою вещей), мыслей, чувств, намерений.

И все эти проявления человека в литературном произведении (как и в реальной жизни) имеют определенную равнодействующую — своего рода центр, который М.М. Бахтин называл ядром личности, А.А. Ухтомский — доминантой, определяемой отправными интуициями человека.

Для обозначения устойчивого стержня сознания и поведения людей широко используется словосочетание ценностная ориентация. «Нет ни одной культуры, — писал Э. Фромм, — которая могла бы обойтись без системы ценностных ориентаций или координат». Есть эти ориентации, продолжал ученый, «и у каждого индивидуума».

Ценностные ориентации (их можно также назвать жизненными позициями) весьма разнородны и многоплановы. Сознание и поведение людей могут быть направлены на ценности религиозно-нравственные, собственно моральные, познавательные, эстетические. Они связаны и со сферой инстинктов, с телесной жизнью и удовлетворением физических потребностей, со стремлением к славе, авторитету, власти.

Позиции и ориентации как реальных, так и вымышленных писателями лиц нередко имеют облик идей и жизненных программ. Таковы «герои-идеологи» (термин М.М. Бахтина) в романтической и послеромантической литературе. Но ценностные ориентации часто бывают и внерациональными, непосредственными, интуитивными, обусловленными самой натурой людей и традицией, в которой они укоренены. Вспомним лермонтовского Максима Максимыча, не любившего «метафизических прений», или толстовскую Наташу Ростову, которая «не удостаивала быть умной».

Герои литературы разных стран и эпох бесконечно многообразны. Вместе с тем в персонажной сфере явственна повторяемость, связанная с жанровой принадлежностью произведения и, что еще важнее, с ценностными ориентациями действующих лиц. Существуют своего рода литературные «сверхтипы» — надэпохальные и интернациональные.

Подобных сверхтипов немного. Как отмечали М.М. Бахтин и (вслед за ним) Е.М. Мелетинский, на протяжении многих веков и даже тысячелетий в художественной словесности доминировал человек авантюрно-героический, который твердо верит в свои силы, в свою инициативу, в способность добиться поставленной цели.

Он проявляет свою сущность в активных поисках и решительной борьбе, в приключениях и свершениях, и живет представлением о своей особой миссии, о собственной исключительности и неуязвимости. Емкие и меткие формулы жизненных позиций таких героев мы находим в ряде литературных произведений. Например: «Когда помочь себе ты можешь сам,/ Зачем взывать с мольбою к небесам?/ Нам выбор дан. Те правы, что посмели;/ Кто духом слаб, тот не достигнет цели./ «Несбыточно!» — так говорит лишь тот,/ Кто мешкает, колеблется и ждет» (У. Шекспир. «Конец — делу венец». Пер. М. Донского). «Под клобуком свой замысел отважный/ Обдумал я, готовил миру чудо», — рассказывает о себе пушкинский Григорий Отрепьев. А в романе «Братья Карамазовы» черт так выразил сокровенные помыслы Ивана: «Где стану я, там сейчас же будет первое место».

Персонажи, принадлежащие к авантюрно-героическому сверхтипу, стремятся к славе, жаждут быть любимыми, обладают волей «изживать фабулизм жизни», т. е. склонны активно участвовать в смене жизненных положений, бороться, достигать, побеждать. Авантюрно-героический персонаж — своего рода избранник или самозванец, энергия и сила которого реализуются в стремлении достигнуть каких-то внешних целей.

Сфера этих целей весьма широка: от служения народу, обществу, человечеству до эгоистически своевольного и не знающего границ самоутверждения, связанного с хитрыми проделками, обманом, а порой с преступлениями и злодействами (вспомним шекспировского Макбета и его жену). К первому «полюсу» тяготеют персонажи героического эпоса.

Таков храбрый и рассудительный, великодушный и благочестивый Эней во всемирно известной поэме Вергилия. Верный долгу перед родной Троей и своей исторической миссии, он, по словам Т. С. Элиста, «от первого до последнего вздоха» — «человек судьбы»: не авантюрист, не интриган, не бродяга, не карьерист, — он исполняет предназначенное ему судьбой не по принуждению или случайному указу, и уж конечно, не из жажды славы, а потому что волю свою подчинил некой высшей власти великой цели» (имеется в виду основание Рима).

В ряде же других эпопей, в том числе «Илиаде» и «Одиссее», героические деяния персонажей совмещаются с их своеволием и авантюризмом (подобное сочетание и в Прометее, который, однако, на многие века стал символом жертвенного служения людям).

О сущности героического говорилось много. Понятие авантюрности (авантюризма) применительно к литературе уяснено гораздо менее. М.М. Бахтин связывал авантюрное начало с решением задач, продиктованных «вечной человеческой природой — самосохранением, жаждой победы и торжества, жаждой обладания, чувственной любовью».

В дополнение к этому заметим, что авантюризм вполне может стимулироваться самодовлеюще игровыми импульсами человека (Кочкарев в «Женитьбе» Н.В. Гоголя, Остап Бендер у И. Ильфа и В. Петрова), а также жаждой власти, как у пушкинских Гришки Отрепьева и Емельяна Пугачева.

Авантюрно-героический сверхтип, воплощающий устремленность к новому, во что бы то ни стало (т. е. динамическое, бродильное, будоражащее начало человеческого мира), представлен словесно-художественными произведениями в различных модификациях, одна на другую не похожих.

Во-первых, это боги исторически ранних мифов и наследующие их черты народно-эпические герои от Арджуны (индийская «Махабхарата»), Ахилла, Одиссея, Ильи Муромца до Тиля Уленшпигеля и Тараса Бульбы, неизменно возвышаемые и поэтизируемые.

В том же ряду — центральные фигуры средневековых рыцарских романов и их подобия в литературе последних столетий, каковы персонажи детективов, научной фантастики, приключенческих произведений для юношества, порой и «большой» литературы (вспомним Руслана и молодого Дубровского у Пушкина, героя пьесы Э. Ростана «Сирано де Бержерак», Ланцелота из «Дракона» Е. Шварца).

Во-вторых, это романтически настроенные бунтари и духовные скитальцы в литературе XIX-XX вв. — будь то гетевский Фауст, байроновский Каин, лермонтовский Демон, ницшев Заратустра либо (в иной, приземленной вариации) такие герои-идеологи, как Онегин, Печорин, Бельтов, Раскольников, Орест («Мухи» Ж.-П. Сартра).

Названные персонажи (Заратустра — знаменательное исключение) — как бы полугерои, а то и антигерои, каковы, к примеру, центральное лицо «Записок из подполья» и Ставрогин у Ф.М. Достоевского. В облике и судьбах персонажей этого, так сказать «демонического», ряда обнаруживается тщета интеллектуального и прочего авантюризма, лишенного связей с нравственностью и культурной традицией большого исторического времени.

В-третьих, героико-авантюрному началу в какой-то мере причастны романтически настроенные персонажи, которые чужды какому-либо демонизму, верят тому, что их душа прекрасна, и жаждут реализовать свои богатые возможности, считая себя некими избранниками и светочами. Подобного рода ориентации в освещении писателей, как, правило, внутренне кризисны, исполнены горестного драматизма, ведут к тупикам и катастрофам.

По словам Гегеля, «новыми рыцарями являются по преимуществу юноши, которым приходится пробиваться сквозь мирской круговорот, осуществляющийся вместо их идеалов». Подобные герои, продолжает немецкий философ, «считают несчастьем» то, что факты прозаической реальности «жестоко противодействуют их идеалам и бесконечному закону сердца»: они полагают, что «надо пробить брешь в этом порядке вещей, изменить, улучшить мир или, по крайней мере, вопреки ему, создать на земле небесный уголок».

Подобного рода персонажи (вспомним гетевского Вертера, пушкинского Ленского, гончаровского Адуева-младшего, чеховских персонажей) героями в полном смысле слова не являются. Их высокие помыслы и благородные порывы оказываются иллюзорными и тщетными; романтически настроенные персонажи терпят поражения, страдают, гибнут либо со временем примиряются с «низменной прозой» существования, становятся обывателями, а то и карьеристами. «Герой, — отмечает Г.К. Косиков, основываясь на писательском опыте Стендаля, Бальзака, Флобера, — становится носителем идеала и деградации одновременно».

Таким образом, герой романтической и послеромантической литературы (как в его «демонической», так и в «прекраснодушной» разновидности), сохраняя свою причастность авантюрно-героическому сверхтипу (ореол собственной исключительности, воля к масштабным обретениям и свершениям), вместе с тем предстал как симптом и свидетельство культурно-исторической кризисности и даже исчерпанности этого сверхтипа.

Среди персонажей, принадлежащих данному сверхтипу, в-четвертых, мы находим и собственно авантюристов, еще в меньшей степени героичных, нежели перечисленные выше. От трикстеров ранних мифов тянутся нити к действующим лицам новеллистики средневековья и Возрождения, а также авантюрных романов. Знаменательно критическое доосмысление авантюризма в литературе Нового времени, наиболее явственное в произведениях о Дон Жуане (начиная с Тирсо де Молина и Мольера).

Последовательно антиавантюрную направленность имеют образы искателей места в высшем обществе, карьеристов в романах О. де Бальзака, Стендаля, Ги де Мопассана. Германн в «Пиковой даме» Пушкина, Чичиков у Гоголя, Ракитин и Петр Верховенский у Достоевского, Борис Друбецкой у Толстого — в этом же ряду. В иных, тоже весьма разных вариациях (и далеко не апологетично) запечатлен тип авантюриста в таких фигурах литературы нашего столетия, как Феликс Круль у Т. Манна, знаменитый Остап Бендер Ильфа и Петрова и гораздо менее популярный Комаровский в «Докторе Живаго» Пастернака.

Совсем иной, можно сказать, полярный авантюрно-героическому «сверхтип» явлен в средневековых житиях и тех произведениях (в том числе близких нам эпох), которые в большей или меньшей степени, прямо или косвенно наследуют житийную традицию или ей сродны.

Этот сверхтип правомерно назвать житийно-идиллическим. О родстве житийной святости и идиллических ценностей ярко свидетельствует прославленная «Повесть о Петре и Февронии Муромских», где «ореолом святости окружается не аскетическая монастырская жизнь, а идеальная супружеская жизнь в миру и мудрое единодержавное управление своим княжество.

Персонажи подобного рода не причастны какой-либо борьбе за успех. Они пребывают в реальности, свободной от поляризации удач и неудач, побед и поражений, а в пору испытаний способны проявить стойкость, уйдя от искусов и тупиков отчаяния (что подтверждают слова об одном из претерпевших несправедливость героев Шекспира: он обладает даром переводить «на кроткий, ясный лад судьбы суровость» — «Как вам это понравится»). Даже будучи склонным к умственной рефлексии, персонажи этого рода (например, лесковский Савелий Туберозов) продолжают пребывать в мире аксиом и непререкаемых истин, а не глубинных сомнений и неразрешимых проблем.

Духовные колебания в их жизни либо отсутствуют, либо оказываются кратковременными и, главное, вполне преодолимыми (вспомним: «странную и неопределенную минуту» Алеши Карамазова после смерти старца Зосимы), хотя эти люди и склонны к покаянным настроениям. Здесь наличествуют твердые установки сознания и поведения: то, что принято называть верностью нравственным устоям.

Подобные персонажи укоренены в близкой реальности с ее радостями и горестями, с навыками общения и повседневными занятиями. Они открыты миру окружающих, способны любить и быть доброжелательными к каждому другому, готовы к роли «деятелей связи и общения» (М.М. Пришвин). Им, прибегая к терминологии А.А. Ухтомского, присуща «доминанта на другое лицо».

В русской литературной классике XIX-XX вв. житийно-идиллический сверхтип представлен весьма ярко и широко. Здесь и Татьяна восьмой главы «Евгения Онегина», и «групповой портрет» Гриневых и Мироновых в «Капитанской дочке», и князь Гвидон («Сказка о царе Салтане»), которому не понадобилось идти за тридевять земель в поисках счастья.

В послепушкинской литературе — это Максим Максимыч М.Ю. Лермонтова, действующие лица семейных хроник С.Т. Аксакова, старосветские помещики Н.В. Гоголя, персонажи «Семейного счастья», Ростовы и Левин у Л.Н. Толстого, князь Мышкин и Макар Иванович, Тихон и Зосима у Ф.М. Достоевского.

Можно было бы назвать также многих героев А.Н. Островского, И.А. Гончарова, Н.А. Некрасова, И.С. Тургенева, А.П. Чехова. В том же ряду — Турбины у М.А. Булгакова, герой и героиня рассказа «Фро» А.П. Платонова, Матрена А.И. Солженицына, ряд персонажей нашей «деревенской» прозы (например, Иван Африканович в «Привычном деле» В.И. Белова, герой рассказа «Алеша Бесконвойный» В.М. Шукшина).

Обратившись к русскому зарубежью, назовем прозу Б.К. Зайцева и И.С. Шмелева (в частности — Горкина из «Лета Господня» и «Богомолья»). В литературах других стран подобного рода лица глубоко значимы у Ч. Диккенса, а в наш век — в исполненных трагизма романах и повестях У. Фолкнера.

У истоков житийно-идиллического сверхтипа — персонажи древнегреческого мифа Филемон и Бавкида, которые были награждены богами за верность в любви друг к другу, за доброту и гостеприимство: их хижина превратилась в храм, а им самим были дарованы долголетие и одновременная смерть.

Отсюда тянутся нити к идиллиям Феокрита, «Буколикам» и «Георгикам» Вергилия, роману-идиллии «Дафнис и Хлоя» Лонга, к Овидию, впрямую обратившемуся к мифу о Филемоне и Бавкиде, и — через многие века — к И.В. Гете (соответствующий эпизод второй части «Фауста», а также поэма «Герман и Доротея»). У первоначал рассматриваемого «сверхтипа» — миф не о богах, а о людях, о человеческом в человеке (но не человекобожеском, если прибегнуть к лексике, характерной для начала русского XX в.).

Житийно-идиллический сверхтип был намечен также дидактическим эпосом Гесиода. В «Трудах и днях» отвергалась гомеровская апология воинской удали, добычи и славы, воспевались житейский здравый смысл и мирный крестьянский труд, высоко оценивались благонравие в семье и нравственное устроение, которое опирается на народное предание и опыт, запечатленный в пословицах и баснях.

Мир персонажей рассматриваемого ряда предварялся и древнегреческими симпосиями, породившими традицию дружественного умственного собеседования. В этой связи важна фигура Сократа как реальной личности и как героя платоновских диалогов, где великий мыслитель древности предстает как инициатор и ведущий участник мирных и доверительных бесед, зачастую сопровождаемых доброжелательными улыбками. Наиболее ярок в этом отношении диалог «Федон» — о последних часах жизни философа.

В становлении житийно-идиллического сверхтипа сыграла свою роль и сказка с ее интересом к ценному в неявном и безвидном, будь то падчерица Золушка или Иванушка-дурачок, или добрый волшебник, чертами которого обладает мудрец-книжник Просперо из шекспировской «Бури».

Герои житийно-идиллической ориентации характеризуются неотчужденностью от реальности и причастностью окружающему, их поведение является творческим при наличии «родственного внимания» к миру (М.М. Пришвин). По-видимому, есть основания говорить о тенденции развития литературы: от позитивного освещения авантюрно-героических ориентаций к их критической подаче и к все более ясному разумению и образному воплощению ценностей житийно-идиллических.

Данная тенденция, в частности, с классической отчетливостью сказалась в творческой эволюции АС. Пушкина (от «Кавказского пленника» и «Цыган» к «Повестям Белкина» и «Капитанской дочке»). Она находит обоснование и объяснение в опытах философствования нашего столетия. Так, современный немецкий философ Ю. Хабермас утверждает, что инструментальное действие, ориентированное на успех, со временем уступает место коммуникативному действию, направленному на установление взаимопонимания и устремленному к единению людей.

Литературные персонажи могут представать не только «носителями» ценностных ориентаций, но и воплощениями, безусловно, отрицательных черт либо средоточием попранной, подавленной, несостоявшейся человечности. У истоков «отрицательного» сверхтипа, достойного осмеяния и обличения, проходящего через века, — горбатый и косой, ворчливый и насмешливый Терсит, враг Ахилла и Одиссея, о котором рассказано в «Илиаде». Это едва ли не первый в европейской литературе антигерой.

Слово это введено в обиход Ф.М. Достоевским: «Тут нарочно собраны все черты для антигероя» («Записки из подполья»). Подавленная человечность воплощена в мифе о Сизифе, обреченном на безысходно тяжкое своей бессмысленностью существование. Здесь человеку уже не до ценностных ориентаций! Сизифа как архетипическую фигуру рассмотрел А. Камю в своей работе «Миф о Сизифе. Эссе об абсурде». Названные персонажи древнегреческой мифологии предвосхищают многое в литературе более поздних и близких нам эпох.

В реальности, где нет места каким-либо достойным человека ориентирам и целям, живут многие персонажи русских писателей XIX в., в частности — Н.В. Гоголя. Вспомним, к примеру, сумасшедшего Поприщина, или Акакия Акакиевича с его шинелью, или лишившегося носа майора Ковалева.

«Ведущей гоголевской темой, — утверждает С.Г. Бочаров, — было «раздробление», исторически широко понимаемое как сущность всего европейского Нового времени, кульминации достигшее в XIX веке; характеристика современной жизни во всех ее проявлениях как раздробленной, дробной распространяется на самого человека.

В петербургских повестях Гоголя с героем-чиновником был установлен особый масштаб изображения человека. Этот масштаб таков, что человек воспринимается как частица и дробная величина (если не «нуль», как внушает Поприщину начальник отделения)».

Человек здесь, продолжает Бочаров, говоря о герое «Шинели», — это «существо, приведенное не только к абсолютному минимуму человеческого существования, ценности и значения, но просто к нулю всего этого»: «Акакий Акакиевич не просто «маленький человек». Он, можно сказать, еще «меньше» маленького человека, ниже самой человеческой меры».

Многие персонажи «послегоголевской» литературы всецело подчинены безжизненной рутине, омертвевшим стереотипам среды, подвластны собственным эгоистическим побуждениям. Они либо томятся однообразием и бессмысленностью существования, либо с ним примиряются и чувствуют себя удовлетворенными.

В их мире присутствует, а то и безраздельно царит то, что Блок назвал «необъятной) серой паучихой скуки». Таковы герой рассказа «Ионыч» и многочисленные его подобия у Чехова, такова (в неповторимо своеобразной вариации) атмосфера ряда произведений Достоевского. Вспомним страшный образ, возникший в воображении Свидригайлова: вечность как запущенная деревенская баня с пауками.

Человек, загнанный (или загнавший себя) в тупик скуки, неоднократно осознавался и изображался писателями как ориентированный лишь гедонистически — на телесные наслаждения, как чуждый нравственности, терпимый к злу и склонный к его апологии.

Бодлера в западноевропейской литературе — Мариво, Лесажа, Прево, Дидро и де Сада), — гедонизм и его оборотная сторона, зло) были подвергнуты тщательному, разностороннему и впечатляюще безрадостному анализу».

Говоря о персонажах Достоевского как предваривших человеческую реальность ряда произведений XX в. Ю. Кристева не без оснований пользуется такими словосочетаниями, как «треснувшие я», «расщепленные субъекты», носители «разорванного сознания».

Человек, у которого ценностные ориентиры пошатнулись либо отсутствуют вовсе, стал предметом пристального внимания писателей нашего столетия. Это и ужасы Ф. Кафки, и театр абсурда, и образы участников массового уничтожения людей, и художественная концепция человека как монстра, существа чудовищного.

Такова (в самых приблизительных очертаниях) персонажная сфера литературного произведения, если посмотреть на нее в ракурсе аксиологии (теории ценностей).

В.Е. Хализев Теория литературы. 1999 г.

некоторого права на то». Позже, когда уже будет совершено убийство, характеристика героя пополнится,чтобы дать читателю понять, почему оно совершено: «...бедный студент, изуродованный нищетой и ипохондрией, накануне жестокой болезни с бредом, уже, может быть, начинавшейся в нем, мнительный, самолюбивый, знающий себе цену... в рубище и в сапогах без подметок, - стоит перед какими-то кварташками и терпит их надругательства, а тут неожиданный долг перед носом, просроченный вексель...» Здесь на первое место выдвинуты те причины, которые вызваны социальным положением бедного студента. А то, что происходит в душе героя, его болезненные переживания автор раскрывает перед читателем, описывая сны Раскольникова.Есть и еще одно, может быть, самое главное значение сна - внутреннее отношение Раскольникова к преступлению. Ужасная сцена, пролитая кровь связаны в сознании Раскольникова с задуманным убийством. Проснувшись, потрясенный Родион сразу вспоминает о том, что он задумал сделать, - о предстоящем убийстве старухи-процентщицы: «Боже! - воскликнул он, - да неужели ж... я в самом деле возьму топор, стану бить по голове, размозжу ей череп... буду скользить в липкой теплой крови... Господи, неужели?» Вот и начало «переживаемой идеи». Пока она осваивалась логически - страха не было. Но вот вступили в свои права чувства героя. Человеческая природа бунтует, и появляется признание: «...ведь я же знал, что я этого не вынесу... не вытерплю... это подло, гадко, низко... ведь меня от одной мысли наяву стошнило и в ужас бросило...» Но, обдумывая этот сон, Раскольников яснее представляет себе мотивы убийства. Во-первых, растет ненависть к мучителям «клячонки», а во-вторых, крепнет желание подняться до положения судьи, «иметь право» покарать зарвавшихся «хозяев». Но Раскольников не учел одного - неспособности доброго и честного человека пролить кровь. Еще никого не убив, он понимает обреченность кровавой идеи.Страшное решение тем не менее продолжает зреть в душе Родиона. Услышанный в трактире разговор студента с офицером об убийстве старухи ради денег, на которые можно сделать «тысячу добрых дел и начинаний... За одну жизнь - тысячи жизней, спасенных от гниения и разложения. Одна смерть и сто жизней взамен - да ведь тут арифметика!..» Очень важной для Родиона оказалась фраза о множественности страдающих.С этого-то времени смутные представления Раскольникова об убийстве формулируются в теорию о делении людей на избранных, высоко стоящих над рядовыми людьми, которые безропотно подчиняются сильным личностям. Поэтому Раскольникову близок Наполеон. Мерилом всех ценностей для Раскольникова становится собственное «я». Позже он будет утверждать, что «необыкновенная» личность «имеет право разрешить своей совести перешагнуть... через иные препятствия, и единственно в том только случае, если исполнение его идеи (иногда спасительной, может быть, для всего человечества) того потребует». Разрешение «на кровь по совести», но ради «разрушения настоящего во имя лучшего» определяет позицию Раскольникова.Достоевский доказывает, сколь чудовищно это мировоззрение, ибо оно ведет к разобщенности между людьми, делает человека беспомощным перед злом, превращает его в раба собственных страстей и тем самым разрушает его. Мир, построенный на этих принципах, - это мир произвола, где рушатся все общечеловеческие ценности и люди перестают понимать друг друга, где у каждого своя правда, свое право и каждый верит, что его правда истинна, где стирается грань между добром и злом. Это путь к гибели рода человеческого.После убийства началась новая полоса внутреннего бытия Раскольникова. Произошел перелом в его сознании. Будто пропасть разверзлась между ним и людьми - такое одиночество, такое отчуждение, такую безысходную тоску почувствовал он: «С ним совершалось что-то совершенно ему незнакомое, новое... никогда не бывалое». «Ему показалось, что он как будто ножницами отрезал себя сам от всех и всего в эту минуту». Раскольников не может жить по-старому. Содеянное стало непреодолимой преградой между ним и всеми окружающими. В горестном одиночестве начинается мучительное осмысление того, что он совершил. И боли, страданию нет конца. Он не может себе простить, что из эгоистического стремления утвердить свою силу совершил безумный поступок: «...надо было узнать тогда... вошь ли я, как все, или человек? Смогу ли я переступить или не смогу!.. Тварь ли я дрожащая или право имею».Страдальчески он приходит к переосмыслению нравственных ценностей: «Разве я старушонку убил? Я себя убил». Нравственные муки Раскольникова усугубляются тем, что следователь Порфирий Петрович догадывается о его преступлении, и поэтому встречи с ним - новый этап самопроверки Родиона, источник дальнейшего преображения. «Страдание - великая вещь», - говорит Порфирий Петрович. Он советует Родиону обрести новую веру и вернуться к достойной жизни и указывает на единственный путь самоутверждения личности: «Станьте солнцем, вас и увидят».Достоевский утверждает, что только через положительное, высокое, человечное можно возвыситься. Подлинный носитель веры в романе - Соня Мармеладова. Соня не является выразителем авторского сознания, но ее позиция близка Достоевскому, ибо для нее высшая ценность на земле - человек, человеческая жизнь. Когда Раскольникову становится невыносимо, он идет к Соне. В их судьбах много общего, много трагичного. Соня почувствовала в Раскольникове главное: что он «ужасно, бесконечно несчастен» и что она нужна ему. Соня считает, что Раскольников совершил преступление перед Богом, перед землей русской и русским народом, потому и отправляет его каяться на площадь, то есть среди людей искать спасения и возрождения. Наказание собственной совестью для Раскольникова страшнее, чем каторга. Он понимает, что только в любви и раскаянии может найти спасение. Постепенно Соня становится частью его существования. Раскольников видит: религия, вера в Бога для Сони - то единственное, что осталось ей «подле несчастного отца и сумасшедшей от горя мачехи, среди голодных детей, безобразных криков и попреков».